Откуда я родом (Фын воны их штамм арройз)

 
Еврейское местечко с синагогой
И ворохом гешефтов и забот.
Родившись под звездой его убогой,
Я в нём не жил—оно во мне живёт.
Е.Александров




«Местечковый еврей», — сказано о ком-то, и он может обидеться. Местечковый — значит провинциальный, неразвитый, ограниченный. Немножко «шлимазл», немножко «йолд» — в общем, местечковый. А ведь мы все: и одесситы, и киевляне, и москвичи родом оттуда, из местечка, из «штэталэ».
Если не вы, то ваши родители или родители ваших родителей жили в маленьком еврейском местечке. Ну, предположим, ваши дед и бабка — коренные ленинградцы. Слава Б-гу, вам повезло. Гордитесь этим. Но уж их родители или прародители точно жили в местечке. Это потом уже, в больших городах, в таких как «Егупец» (Киев) или Одесса, или сама Москва Исаак стал Игорем, Мойша стал Михаилом, Ривка стала Раей, а Мендель стал Матвеем. Ну, и что в этом хорошего? Курей не стали носить резать к «шойхету», «шадхены» потеряли работу, а за советом вместо рэбэ стали ходить к юристу и ещё чёрт знает к кому (прости меня Г-ди). Талмудом стали называть всякое большое и запутанное писание, а свинину кушать чуть ли не вместе с фаршированной рыбой. Мы — не местечковые. Во всяком случае, нам так кажется, вернее, нам так хочется. Но стоит ли отрекаться от нашей истории, от наших предков, от наших «штэталэ»? Конечно, улицы там были не мощёные — чуть брызнул дождь- и по колено грязь. Тротуары заросли травой, а убогие домишки заносило снегом по самые окна. Жили бедно и замкнуто, и без «шадхена» трудно было выдать замуж каждую из многочисленных дочерей.
Но при синагоге был «хедер», где учились дети, В «шабат» приодетые мужчины торжественно шествовали в синагогу. А наши еврейские праздники под «фрэйлехс», а настоящая еврейская свадьба с «хупой», а ... , да что там говорить! Мы с вами этого не знаем, не видели, хотя и считаемся евреями. Вам не очень нравится, что ваши предки по маминой линии родом из Касриловки, а по папиной — из Браилова? Ничем не могу вам помочь, а заодно и себе тоже, потому что мои предки родом из Фрилинга, что недалеко от Голты, вернее, от Богополя (одного из районов нынешнего Первомайска).
Видите, вы даже не слышали о таком местечке — Фрилинг, а там родилась моя мама.
«Революция, о которой всё время твердили большевики, свершилась!»
Не стало пресловутой черты оседлости, и еврейская молодёжь ринулась из местечек в большой мир. Не будем говорить: плохо это или хорошо. Это было, значит, так должно было быть. Молодёжи стало тесно в местечках и она приобрела весь огромный мир, но при этом кое-что и потеряла. А это кое-что — не только бедность, бездорожье и изолированность от нееврейского мира. Это ещё и наши традиции, наш идиш, наша религия, наша самобытность. Теперь мы пытаемся себе это вернуть. Б-же милосердный, как это тяжело — несравненно тяжелее, чем было потерять. А… местечковость…, ну что ж, местечковость. Она в нас проглядывается сквозь весь наш «европейский лоск».
Вот идёт по улице доктор технических наук (в прошлом). Он и одет не как местечковый еврей, и на идиш ни слова не знает, и по-русски говорит почти как Лев Толстой, и свинину ест с удовольствием. Но…, когда говорит, то размахивает руками точно также, как его прадед—шорник в Бердичеве, а интонации в его речи — чисто «балтовские», и на «флёмаркте» он торгуется точно также, как его бабушка торговалась на большой ежегодной ярмарке в Жмеринке. И в политике он разбирается также великолепно, как его предки, когда обсуждали конфликт между кайзером и русским царём с учётом того, как этот конфликт отразится на жизни их «штэталэ» и… наоборот. Так что, уважаемый доктор, никуда мы от нашей местечковости не денемся. И, слава Б-гу. Уж если мы с вами родились евреями, уж если мы все родом из местечек, то чего уж там — пусть в нас «выглядывает» хоть что-то еврейское, а что может быть в нас более и явнее еврейского, чем наша местечковость.
И не машите на меня рукой, не смотрите на меня как шойхет на старую курицу. Прошу вас, не надо.